его воспитатели пытались
убить в нем зверя,
и тем самым заставили|его вообразить и поверить,
что на самом деле он зверь,
только скрытый тонким налётом|воспитания и человечности.
Если Гарри, поскольку он был человеком,|осеняла прекрасная мысль,
если он испытывал тонкие,|благородные чувства,
то волк в нём сразу же скалил зубы|и смеялся с кровавой издёвкой.
То же самое случалось и тогда, когда Гарри|чувствовал себя волком и вёл себя как волк,
когда он показывал другим зубы,
когда испытывал ненависть|и смертельную неприязнь ко всем людям,
к их лживым манерам,|к их испорченным нравам.
Тогда в нём настораживался человек,
и человек следил за волком,
называл его животным и зверем,|и омрачал, и отравлял ему всякую радость
от его простой, здоровой|и дикой волчьей повадки.
Он бывал очень несчастлив,|этого нельзя отрицать,
и делал несчастными других|- когда он любил их, а они его.
"Что тебе всё неймётся?!.." Его|собственная двойственность
и раздвоенность воздействовала|и на чужие судьбы.
По собственному его представлению,|пребывал он вне общественных отношений.
И всё же в некоторых отношениях|он жил вполне по-буржуазному:
имел текущий счёт в банке, помогал|бедным родственникам, одевался прилично,
старался ладить с полицией,|налоговым управлением
и прочими властями.
Политического преступника, бунтаря|или духовного совратителя,
отверженного государством и обществом,|он мог полюбить как брата,
но для какого-нибудь вора, взломщика,|садиста у него не нашлось бы ничего,
кроме довольно-таки буржуазной жалости.
Мещанство же, или буржуазность,|всегда наличное людское состояние,
есть не что иное, как попытка найти|равновесие, как стремление к середине
между бесчисленными крайностями|и полюсами человеческого поведения.
Возьмём для примера противоположность|между святым и развратником.
У человека есть возможность целиком|отдаться духовной жизни,
приблизиться к божественному началу,|к идеалу святого.
Есть у него, наоборот, и возможность|целиком отдаться своим инстинктам,
своим чувственным желаньям,
и направить все свои усилия|на получение мгновенной радости.
Один путь ведёт к святому, к мученику|духа, к самоотречению во имя Бога.
Другой путь ведёт к развратнику,|к мученику инстинктов,
к самоотречению во имя тлена.
Жизненная сила мещанства держится|на аутсайдерах, индивидуалистах,
на художниках и интеллигентах, подобных|Гарри, которым упоение медитацией
так же знакомо, как мрачная радость|ненависти и самоизбиения.
Пренебрегая законом и добродетелью,
но всё-таки являясь узником буржуазии,|без шанса на побег,
в конце концов, дожив лет до сорока семи,
он напал на счастливую и не лишённую юмора|мысль, часто доставлявшую ему радость.
Он решил, что его|пятидесятый день рождения
будет тем днём, когда он|позволит себе покончить с собой.
В этот день, так он положил себе,|ему будет вольно воспользоваться
или не воспользоваться запасным выходом,|в зависимости от настроения.
Когда ему почему-либо|приходилось особенно скверно,
когда к пустоте, одиночеству|и дикости его жизни
прибавлялись ещё какие-нибудь особые боли|или потери, он мог сказать этим болям:
"Погодите, ещё два года,|и я с вами совладаю!"
И потом любовно представлял себе,
как утром, в день его пятидесятилетия,
придут письма и поздравления,
а он, уверенный в своей бритве,
простится со всеми болями|и закроет за собой дверь.
Но и этот выход ни чему не приведёт.
Возможно, однажды он всё-таки|познает себя,
найдя в одном из наших|магических театров то,
что необходимо ему для освобождения|его одичавшей души.
Он чувствует своё положение в мироздании,
он чувствует и знает бессмертных,
он чувствует возможность|встречи с собой и боится её,
он знает о существовании зеркала,|взглянуть в которое ему, увы, так надо бы,
но взглянуть в которое он так|смертельно боится.
Сегодня не будет?..|Сегодня не будет вечернего аттракциона?
Ступайте, дорогой, в «Чёрный орёл»,|если у вас есть такая потребность.
О, извините пожалуйста... Я, наверное,|обознался...