ваших показаний.
Доктор, я видела, как она вскакивала
с постели, накидывала на себя ночное
платье, отпирала свой письменный стол,
вынимала из него бумагу, складывала её,
писала на ней, прочитывала написанное,
потом запечатывала и опять возвращалась
в постель. И всё это в самом крепком сне.
Не слыхали ли вы, что она
что-нибудь говорила?
Такие вещи, сэр, которых я не повторю.
Мне вы можете их доверить,
и даже должны это сделать.
Смотрите, она идёт сюда! И, клянусь
жизнью, она в глубочайшем сне.
Как достала она свечу?
У неё непрерывно горит огонь —
так она приказала.
— Вы видите — её глаза открыты.
— Да, но чувство их закрыто.
Вот здесь ещё пятно…
Посмотрите, как она трёт свои руки.
Это её обычное занятие,
она как будто их моет.
Прочь, проклятое пятно!
Прочь, говорю я.
Раз, два: ну да, теперь время
делать дело.
Ад мрачен!
Фу, мой друг, фу!
Вы замечаете?
Кто бы, однако, подумал,
что в старике так много крови?
У тана Файфского была жена…
Где она теперь?
Как, неужели эти руки
никогда не будут чисты?
Полно, друг мой, полно —
ты всё испортишь этим страхом.
Так-так, похоже, мы узнали то,
чего не должны были знать!
Она сказала то, о чём обыкновенно
умалчивают наяву, в этом я уверена.
Здесь всё ещё пахнет кровью.
Все ароматы Аравии не перебьют
аромата этой маленькой руки.
Тяжёлое же бремя у неё на сердце!
Я не согласилась бы иметь в груди
такое сердце даже за царское
достоинство всего тела.
Вымой руки, накинь ночное платье;
не выгляди таким бледным.
Говорю тебе ещё раз: Банко погребён,
он не может прийти из своей могилы.
Чу!
Вот стучат у ворот.
В постель, в постель!
Иди, иди, иди, иди,
дай мне твою руку.
Что сделано, то сделано.
В постель, в постель!
Прости нас, Боже!
Что за шум?
То женский крик.
Да, я почти забыл,
Как пахнет страх.
А ведь в былое время
Мне крик совы все чувства леденил,
И волосы от страшного рассказа
На голове вставали, как живые.
Но ужасами я до пресыщенья
Поужинал;
и об убийствах мысль
Так свыклась с ними, что теперь ничто
Не страшно мне.
Что значил этот крик?
О государь, скончалась королева.
Она могла бы умереть попозже,
Тогда бы время было у меня
Для этой вести.
Завтра, завтра, завтра…
День ото дня влачится мелким шагом
Вплоть до последней буквы в книге жизни.
И все «вчера» лишь освещали путь
Туда, где прах.
Так догорай, огарок!
Жизнь — только тень минутная;
фигляр,
Свой краткий час шумящий на помосте,
Чтобы навек затихнуть;
это — сказка
В устах глупца, где много звонких фраз,
Но смысла нет.
Мой государь!
Я должен доложить о том, что видел,
Но я не знаю, как начать.
Как хочешь.
На том холме стоял я на часах,
Смотря на Бирнам; вдруг мне показалось,
Что двигаться он начал.
Коль ты солгал, на первом же суку
Тебя повешу, чтоб живой ты высох
От голода.
Но если это правда,
Повесь, пожалуй, самого меня.
Решительность моя поколебалась;
Да, дьявола двусмысленная речь
Теперь ясна: он правдой лжёт:
«Не бойся,
Пока Бирнамский лес на Дунсинан
Не двинулся» —
и лес теперь идёт
На Дунсинан.
К оружию и в поле!
Коль правда то, в чем уверяет он,
Остаться здесь, бежать отсюда вон —
Не всё ль равно?
Постыл мне жизни пир,
Устал от солнца я, пусть рушится весь мир.
Бить, бить в набат!
Сейтон!
Дуй, ветер! Смерть, приди!
Пусть я умру с доспехом на груди.
Я не могу рубить по бедным кернам,
По найму только взявшимся за меч.
Мне нужен Макбет, или пусть обратно
В ножны вернётся лезвие без крови
И без зазубрин.
Наш крепкий замок
Смеётся над осадою:
дай Бог,
Чтоб вы от голода и лихорадки
Подохли здесь.
Когда б не подкрепили
Вас наши перебежчики,
мы б с вами
Сцепились, с бородою борода,
И вас домой прогнали.
Сюда, милорд, сдался без боя замок.
Мы встретились с врагом,
Что стал на нас.
Где ж тот, кто женщиною не рождён?
Лишь он мне страшен.
Тиран презренный!
Ведь женщиной рождён ты!
Мне лишь смешон оружья блеск и звон
В руках того, кто женщиной рождён.
Яви свой лик, тиран!
Коль ты падёшь не от моей руки,