вези до дома.
- Молочка налить?
- Ты лучше раненым оставь.
- Здешняя?
- Здешняя.
Осип Давыдович.
Ничего, ничего.
Это мы ишо
поглядим, чья переважит.
- Чего же ты молчишь?
- А об чем гутарить с тобой?
Рассказал бы, как пьянствовал,
как с жалмерками вязался.
А ты уж знаешь?
Весь хутор знает.
Есть от кого услыхать.
А коли знаешь,
чего расспрашиваешь?
- Опять за старое берешься?
- Оставь, Наталья.
Кобелина проклятый, ненаедный!
За что ж ты меня опять мучаешь?
Дети вон уж у тебя какие!
Как гляделками не совестно моргать!
Ты бы поменее брехни слухала.
Ну, трошки виноват перед тобой.
Она, жизнь, Наташка, виноватит.
Все время на краю
смерти ходишь,
ну и перелезешь
иной раз через борозду.
Я вот и к водке потянулся.
Надысь припадком меня вдарило.
Неправильный у жизни ход,
и, может, и я в этом виноватый.
Зараз бы надо с красными
замириться и на кадетов. А как?.
Кто нас теперь сведет
с Советской властью?
Все у меня, Наташка,
перемутилося в голове.
Уж ты бы мне зубы не заговаривал.
Напаскудил, теперь
на войну сворачиваешь.
Мало через тебя,
черта, я лиха приняла?
Жалко что тогда
не до смерти зарезалась.
Может, подсобить в чем, Гришенька?
Да нечего подсоблять.
Ах, Григорий Пантелеевич,
до чего вы со мной, вдовой, строгие.
Не улыбнетесь и даже
плечиком не ворохнете.
- Шла бы стряпаться, зубоскалая.
- Ах, какая надобность!
Наталье подсоби.
Мишатка бегает грязней грязи.
Ишо чего недоставало!
Вы их будете родить, а мне замывать?
Наталья как трусиха плодющая.
Она их тебе нашибает еще штук 10.
Этак я от рук отстану,
обмываючи всех их.
Ступай.
Григорий Пантелеевич! Вы зараз
в хуторе один казак на всех.
Не прогоните, дайте
хучь издаля поглядеть
на ваши черные
завлекательные усы.
Ну и ухо ты! Как с тобой
Петро жил? У тебя не сорвется.
Это уж будьте покойны.
Слышь, Гришка, а мне
бабы молодые гутарют:
''Что это за права?
Казаков нету, а Гришка
приехал и от жены не отходит.
Хучь от него и половинка
супротив прежнего осталась,
а мы за эту половинку подержались
бы с нашим удовольствием''.
Я им говорю: ''Нет, бабочки.
Гриша наш только на чужих хуторах
на короткую ножку прихрамывает.
А дома он за Натальин
подол держится без отступу.
Он у нас с недавней
поры святой стал''.
Ну и сука ты!
Язык у тебя - чистое помело.
Уж какая есть.
А попадись мне, я бы такого
храброго, как ты, в страх привела.
Здравствуй, Аксинья дорогая.
Здравствуй.
Давно мы с тобой не видались.
Давно.
Я уж и голос твой позабыл.
- Скоро.
- Скоро ли?
Неужели нам с тобой
и погутарить не об чем?
Чего ж ты молчишь?
Видно, мы свое отгутарили.
Ой ли?
Да так уж, должно быть.
Деревце один раз в году цветет.
Думаешь, и наше отцвело?
А то нет?
Чудно все как-то.
А я, Ксюша, все тебя
от сердца оторвать не могу.
И дети у меня большие,
и сам наполовину седой,
а все думается о тебе.
Во сне тебя вижу
и люблю доныне.
- А начну вспоминать...
- Я тоже...
Мне тоже надо идтить.
Загутарились мы.
А ить, наша любовь
у этих мостков и зачиналась.
- Помнишь?
- Все помню!
- Даша.
- Кто это?
Это я, Аксинья.
Подойди на-час.
- Чего это я тебе понадобилась?
- Дюже нужна.
Чего это?
Никак, кольцо?
- Мне, что ли?
- Тебе. От меня в память.
Золотое. Носи.
Ну, спаси Христос.
Чего нужно, за что даришь?
Вызови мне...
вызови Григория вашего.
Опять, что ли?
Мне с ним погутарить надо, может
он Степану бы отпуск исхлопотал.
- А чего ж к нам не зашла?
- Наталья могет подумать...
Ну ладно, вызову.
Мне его не жалко.
Кто?
- Здорово. Кошевой дома?
- В чем дело?
Беда.
Сердобский полк восстал.
Пехота разоружила батарею.
А зараз возле церкви митинг.
- А Кошевой где?
- Уехал в Усть-Медведицкую.
Я еще вчера по разговорам
понял, куда клонят. Собирайся.
- А где остальные коммунисты?
- Кто их знает.
- Коммунисты, на митинг.
- Идем.
Оружие можно оставить.
Не в бой идете.
Слава рядовому бойцу!
Молчать!
Молчать!
Молчать!
Красноармейцы!
Позор вам!
Вы предаете власть народа!
В самый