меня наказывать.
Вы не печалуйтесь
об нем, бабушка.
Разве такого хворость одолеет?
Да он крепкий, прямо как
железный. Такие не помирают.
О детишках не вспоминал?
И о вас и о детишках
вспоминал. Здоровые они?
Чего им подеется.
А Пантелей Прокофьевич
помер в отступе.
Остались мы одни.
Ну, прощай.
Обживешься -
зайди к нам, проведай.
Может, узнаешь что
про Григория - скажи.
Хорошо, бабушка.
Здорово, тетка Ильинична.
Не ждала?
Здорово. А ты кто такой
мне, чтобы я тебя ждала?
Нашему забору
двоюродный плетень?
- Как-никак, знакомы были.
- Только и всего.
- Я ить не жить к вам пришел.
- Этого ишо недоставало.
А Евдокия Пантелеевна где ж?
Прибирается.
Больно ранний ты гость,
добрые люди спозаранок не ходят.
Соскучился, вот и пришел.
Чего уж тут время выбирать.
Ох, Михаил,
не гневил бы ты меня.
Чем же я вас, тетенька, гневлю?
Как у тебя совести хватает
приходить к нам, бесстыжий?
И ты ишо спрашиваешь?!
Кто Петра убил? Не ты?
Ну, я.
Опосля этого кто ж ты есть?
И ты идешь к нам,
садишься, будто...
- Ну, здравствуй.
- Здравствуй.
Ступай воды принеси.
Как только твои
глаза на меня глядят?
Не с чего моим
глазам зажмуряться.
А ежели б Петро меня
поймал, чего бы он сделал?
Он ведь тоже меня убил бы.
Не для того мы
на энтих буграх сходились,
чтобы нянькаться один с другим.
На то она есть война.
Враг он есть враг,
а на врага у меня рука твердая.
Через эту твердость
ты и прожелтел весь.
Совесть, небось, точит.
Какая совесть?
Лихоманка меня замучила.
- А то бы я их, мамаша...
- Какая я тебе мамаша?
Душегуб!
Уходи отсель!
Уходи!
Зрить я тебя не могу.
А Митька Коршунов,
свояк ваш, не душегуб?
А Григорий кто ж?
Про сынка-то вы молчите.
А уж он-то душегуб
настоящий, без подмесу.
Траву в лугу косить думаете?
Люди уж поехали за Дон.
Нам и переехать не на чем.
Баркас с осени стоит, рассохся.
Надо бы спустить его на воду.
А кто ж его спустит?
А конопи-то есть у вас?
Должно, остались ишо.
Пойду погляжу.
- А, тезка, здорово.
- Здорово.
Чего ты будешь делать?
Чего я буду делать?
Баркас вам наладить надо.
А грабельки маленькие сделаешь?
Сделаю.
Ты чего?
Михайло Григорьевич, тезка,
принеси дерюжку, я ляжу.
Бабаня! Бабаня!
Дядя Михаил лег под сараем
и так дрожит, ажник подсигивает.
Ты чего молчишь, бабаня?
Снеси ему, антихристу,
одеяло, нехай накроется.
Лихоманка его бьет.
- Донесешь?
- Донесу.
Постой!
Не неси.
Дуня!
- Прохор Зыков вернулся.
- Да что ты?!
Раненый. Я побегу, может,
чего скажет про Григория.
Здорово, односумка!
Не чаял живой тебя увидать.
Здравствуй, Проша.
Ну как он, тифок,
прихорашивает вашего брата?
Ну проходи, садись.
Гостем будешь.
Погутарим, покуда моей бабы нету.
Я ее за самогонкой снарядил.
А меня видишь, как шляхи
обработали, в рот им дышло!
Ты бы сказал...
Знаю, скажу.
Вот так велел кланяться.
Чего ж ты кричишь, глупая?
Вот бабы! Убьют - кричат,
живой остался - опять кричат.
Да утрись. Говорю тебе, живой,
здоровый, морду во какую наел.
Мы с ним в Новороссийске поступили
в Конную армию товарища Буденного.
Ладно. Принял
Григорий Пантелеевич сотню.
Эскадрон. Я при нем состою.
И прямиком на Киев.
Что ж он, может, в отпуск...
И думать не моги.
Говорит, буду служить до тех пор,
пока прошлые грехи замолю.
Из боя не выходит.
Благодарность ему была.
Вот он какие котелки
выкидывает, твой Пантелеевич.
Садись, чай пить будем.
Да нет, я...
Ну беги, звони по хутору.
Чегой-то вы, маманя?
А это я, Дуняшка...
Это... войдешь с база,
глянешь, легче делается.
Как будто он уже с нами.
Маманя, благословите
меня за Михаила.
Опять ты!
Нету тебе моего благословения.
Не отдам тебя за него.
Тогда я уйду.
Опамятуйся ты!
Что ж я одна
с детишками буду делать?
Пропадать нам?
Как знаете, маманя,
а я все одно уйду.
На хуторе гутарят:
''Аль наняли Михаила в работники?''
Этой иконой меня
покойница мать благословила.
Ну, свое все вынула?
То-то...
Мое не захвати.
Чего это вы
смертное приготовили?
Рано