мог не спать, мог
обращать внимание на то,
куда я иду, где был,
и мог выбраться отсюда.
Не спи. Не спи. Не спи.
Мы спим, в то время как идем,
и идем, в то время как спим.
В Виннипеге в десять раз больше лунатиков
чем в любом другом городе мира.
И потому, что нам снится то, куда мы идем
и мы идем туда, где спим,
мы всегда потеряны...
одурманены.
Виннипегец, спящий на ходу —
гражданин ночи -
виннипегской ночи.
Почему так?
Почему мы такие сонные?
Почему не можем просто
раскрыть глаза?
Дело в мистических Вилах
двойной реки?
В биомагнетическом влиянии
нашего бизона?
В мощи северного сияния?
Не знаем.
Мы спим.
И ходим во сне.
Ходим во сне.
Появляемся в старых проемах дверей,
старых домов — наших старых домов,
домов наших любимых —
и по гражданскому кодексу нам дозволяется
носить ключи от старой сонной жилплощади,
от этих старых, сонных адресов.
А те, кто живет в старых домах
должен давать приют
заблудившемуся лунатику,
и позволять ему остаться,
пока он не проснулся.
В Виннипеге это закон.
Эти старые сонные адреса.
Ключи... ключи.
Дом.
В отличие от других лунатиков,
которые носят огромные связки ключей,
ключей ко всем своим адресам,
я все время держу при себе
один-единственный ключ,
ключ к дому 800 по улице Эллис.
Дом.
Сны...
сновидения...
сновидения...
Каждую ночь мне снится
один и тот же радостный сон,
будто я снова
в доме моего детства.
Это был самый большой дом в округе,
и самый странный.
Я гордился его странностью,
но и стыдился тоже,
в зависимости от того, кто видел,
как я вхожу в дверь,
потому что на самом деле
в нем пряталось три помещения —
самое стыдное — салон красоты
мамы и тети Лил...
семь комнат на заднем дворе
для тети и бабушки...
и большая гроздь спален
детей бэби-бума наверху
для мамы, папы, братьев и сестры —
Росса, Кэма, Джанет
и Тоби, нашей собачки,
нашей давно, давно, давно умершей
чихуахуа.
Дом как большой куб.
Громада счастливого дома.
Я часто думал, как же на меня
подействовало, что я рос в парикмахерской.
Устроенной моей матерью в 1940-м...
Мне нравились ее звуки,
салон был водоворотом сплетен,
смеха, жужжания, звука ножниц,
грома подноса, упавшего на пол,
дверных звонков, трезвонящего телефона.
Визга. Визга на фоне рева сушилок.
Воздух всегда был едким от лосьонов
или мутным от аэрозолей —
мутный, мутный, мутный,
от лака для волос.
Шлемы. Шлемы.
Обрезание волос.
Пытка волос.
Шлемы. Сушка волос.
Шлемы.
Уничтожение волос.
Для уничтожения волосы спускают
по мусоропроводу в подвал.
Вентиляция ведет наверх,
прямо в мою спальню, донося
до меня каждое слово этих разговоров,
что поднимает во мне досаду
на власть женщин.
В школе от меня воняло
парикмахерской -
помадой для стариков,
лосьонами для стариков.
Я пах мозольными пластырями
и барбицидом,
песчаником и тальком,
меховыми шубками и сумочками,
внутренностями сумочек,
запахами женского тщеславия
и отчаяния.
От этого я вырос
в того, кто я сейчас.
Я всегда буду любить этот салон.
Белый... квартирный... дом.
Белый... квартирный... дом.
Не могу перестать мечтать о нем.
Он изменился, когда мы его продали.
И продолжает меняться в моих снах.
Новые формы -
близкие, но нечеткие.
Все другие адреса, которые появились
там, где должен был быть Эллис, 800...
меньше, дальше, темнее...
ниже, старше, больше...
но никогда не просто мой дом.
Дом. Дом.
Во сне так сладко
вернуться домой, вернуться домой.
Однако пробуждение горько...
горько... горько.
Горечь.
Горечь сладка как холод наших зим.
Мы самый холодный город в мире.
Что придает ему очарования
в глазах правильных людей.
Легкие обильно наполняются
свежим воздухом, который город
предоставляет всем желающим
глотнуть его.
Счастье,
слепящее счастье на улице
для каждого, кто надел
рукавицы и обнимает его,
и сдавливает каждую снежинку
от радости.
В 1906-м мы, виннипегцы, построили
собственный хэппилэнд.
Наш собственный луна-парк,
нашу собственную страну снов.
Вы, наверно, не знали,